Сегодня в контексте ресоциализации мы поразмышляем на одну из самых закрытых тем современной белорусской пенитенциарной системы — использование медикаментов как инструмента насилия и контроля. Там, где человек, столкнувшись с колоссальным стрессом и изоляцией, нуждается в тонкой психологической поддержке, отечественная машина наказания предлагает методы, которые бывшая заключенная Полина Шарендо-Панасюк называет карательной психиатрией.
Карбамазепин вместо сострадания
«Я сразу категорически всегда заявляла, что никаких лекарств я принимать не буду. Я отказываюсь принимать какие-либо лекарства от вас», — вспоминает свой опыт в женской колонии № 24 (г. п. Заречье) бывшая политзаключенная Полина Шарендо-Панасюк.
По ее словам, тюремная медицина направлена не на то, чтобы вылечить человека или помочь ему справиться с психологическими нагрузками, а на то, чтобы сделать его послушным и беззащитным. Главным инструментом для этого становятся тяжелые психотропные препараты, которые администрация и медицинский персонал используют без реальных медицинских показаний.
«Во-первых, я психически здоровый человек, политзаключенная. Ваша психиатрия — карательная. Известно, что вы можете своими таблетками не вылечить, а просто из человека сделать сумасшедшего. И это было видно в этой колонии 24-й, где людям как конфеточки раздавали карбамазепин», — говорит Полина Шарендо-Панасюк.
Карбамазепин — это противосудорожный препарат и нормотимик, который при ненадлежащем или намеренном назначении в больших дозах способен угнетать центральную нервную систему, вызывать апатию, заторможенность и полную утрату воли. Раздача таких лекарств «как конфет» превращает заключенных в бессильных исполнителей чужой воли, способных лишь безмолвно терпеть психологическое давление со стороны администрации.
Медицинская блокада
При этом возможность защитить свое здоровье безопасными и проверенными средствами в колонии методично ограничивается. Правила содержания постоянно изменяются в сторону ужесточения. Как подчеркивает Полина Шарендо-Панасюк, если раньше заключенные женщины могли хотя бы получать необходимые витамины или лекарства от своих родных и держать их при себе либо в санчасти, то позже этот канал был полностью перекрыт.
Чтобы получить хоть какой-то медикамент, требуется подтверждение от тюремного врача. Учитывая общую атмосферу женских колоний, где руководство может открыто демонстрировать признаки женоненавистничества и действовать как «улыбчивые подонки» (так Полина называла начальника колонии), добиться адекватного рецепта становится невозможно. Любая спрос лечиться превращается в путь бюрократического ада и унижений.
Необратимые изменения психики
Последствия изоляции, психологическое насилие, неадекватная медицина оставляют глубокий и часто неизлечимый след. Тюрьма лишает человека базового права — контролировать свою жизнь и планировать будущее. Когда это тянется годами, организм и психика начинают ломаться.
Правозащитник, врач Василий Завадский обращает внимание на научные исследования, подтверждающие катастрофическое влияние длительного заключения на человека: «Между прочим, есть исследования ученых, которые утверждают, что, если не ошибаюсь, после пяти лет заключения происходят такие отчетливые, явные изменения в психике и психологии человека, которые сохраняются на всю оставшуюся жизнь».
Этот опыт лишения свободы невозможно назвать позитивным. Даже спустя годы после освобождения люди не могут сдержать слез, вспоминая пережитое за решеткой. Травма, полученная в колонии (на фоне не самой квалифицированной психиатрической помощи), требует длительной и очень тонкой реабилитации. Но после того как ворота колонии оказываются за спиной женщины, бывшая заключенная сталкивается не с помощью специализированных психологов, а с новым кругом государственного контроля, надзора и принуждения.
Женские колонии в Беларуси сегодня — это не про исправление и ресоциализацию, а скорее про тотальный контроль и деструктивное влияние на личность, направленное на уничтожение индивидуальности и унижение человеческого достоинства. Особенно прискорбно, что это происходит при содействии или, как минимум, пассивности психологической и медицинской служб — институтов, которые создавались людьми для совершенно противоположных целей.